Деятельность как целесообразный адаптивный процесс

Момджян К.Х.

Спрашивается: в каком отношении к подобной активности находится интересующая нас человеческая деятельность, в чем состоят ее субстанциальные отличия от поведения животных. Попробуем дать самый общий, первоначальный ответ на этот важнейший вопрос социальной философии, конкретизировать который нам предстоит на всем протяжении дальнейшего изложения.

Рассуждая об отличии социальной деятельности от поведения живых систем, мы должны начать с констатации сходств между ними, видных невооруженным глазом. В самом деле, интуитивных представлений о деятельности человека вполне достаточно, чтобы отнести к ней многие из признаков, которые характеризуют биологическую активность, отличают ее от физико-химических преобразований вещества и энергии.

Так, не вызывает никаких сомнений целесообразность деятельности, осуществляемой человеком не «просто так», а «ради чего-то», ради какой-то фиксированной и фиксируемой цели (и в широком, и в узком значениях этого термина).

Уже говорилось, что ученый не должен истолковывать это утверждение телеологически, в духе признания некоторой внешней трансцендентальной предустановленности (скажем, Божьей воли), которая порождает феномен общества и ориентирует его в предзаданном направлении. Напротив, социальная реальность вполне соответствует признаку sui generis, характеризующему субстанциальные объекты (естественно, если речь идет об обществе как таковом, а не об отдельных его компонентах, включая сюда социальные организации, сознательно «изобретаемые» людьми). Как и в случае с живой природой, мы заранее признаем спонтанность возникновения общества, а также наличие в нем своеобразных ненаправленных «мутаций», характеризуемых категорией «стихийность» и означающих нарушение причинной связи между целью действия и его реально полученным результатом.

Это обстоятельство, однако, ничуть не отрицает самого наличия целей, внутренней целесообразности человеческих усилий. Не вызывает сомнений информационный характер механизмов такой целесообразности, благодаря которым деятельность представляет собой саморегулируемый процесс, где физическая активность вызывается, направляется и контролируется значимыми «кодами» поведения, позволяющими человеку избирательно относиться к условиям своего существования в среде, соотнося желаемое с возможным и действительным в ней.

Далее, не вызывает сомнений конечный характер общественных целей, предполагающих самосохранение общественной жизни как условие сохранения Человека во вселенной. Используя прописную букву в этом слове, мы, конечно же, говорим о человеке как родовом существе19, обладающем безусловным инстинктом самосохранения, который может отсутствовать у отдельных человеческих индивидов (в поведении которых, если следовать Фрейду, «позывы к жизни» могут сочетаться с «позывами Танатоса», «влечением к смерти»).

Конечно, как и в случае с живой природой, такое самосохранение не исключает, а предполагает изменчивость общественных форм; его нельзя интерпретировать в духе гомеостаза, противопоставлять извечному стремлению к диверсификации, саморазвитию общественной жизни, выступающему как реальный способ ее сохранения (по «принципу велосипеда», согласно которому предотвратить падение можно лишь в процессе постоянного движения).

Именно этот поведенческий интеграл определяет в конечном счете конкретные цели социальной активности, заставляет общество создавать, воссоздавать и разнообразить материальные условия своего существования, производить и воспроизводить непосредственную человеческую жизнь, социализировать новые поколения, передавать им нарастающую сумму знаний, умений и навыков.

Излишне говорить, что этот сложный, противоречивый процесс сохранения через развитие осуществляется во взаимодействии с природной средой существования, которая задает человечеству некоторые неизменные «правила игры», определяет граничные условия выживания. В этом смысле слова социальная деятельность, как и поведение живых существ, представляет собой процесс адаптации к среде существования. Как и животные, люди зависят от окружающей географической среды, ее климата, рельефа местности, богатства так называемыми жизненными средствами — будь-то наличие дичи в лесах или рыбы в реках. Как и животные, люди стремятся приспособиться к среде существования, обеспечить свое выживание и развитие в условиях засушливой степи или болотистой равнины, продолжительной северной зимы или знойного тропического лета.

Итак, мы можем утверждать, что деятельность человека, несомненно, подпадает под признаки информационно направленной активности саморегулирующихся адаптивных систем.

Это не означает, конечно, что человеческая деятельность выступает как одна из форм животного поведения. Это означает, что родовые сходства, существующие между ними, позволяют нам использовать понятие активности за пределами живой природы, для обозначения единого типа самодвижения, альтернативного физическим взаимодействиям и распадающегося на два подтипа — активность биологических систем, именуемую жизнью, и активность человека и человеческих коллективов, именуемую деятельностью.

Заметим в скобках, что некоторые ученые не ограничивают данный тип поведенческими реакциями людей и животных, но распространяют феномен активности на неживые объекты «кибернетического типа», искусственно созданные людьми, от элементарного холодильника, поддерживающего заданный температурный режим независимо от температурных условий среды, до сложнейших промышленных роботов, способных изготовлять себе подобные устройства.

Тот факт, что различные технические системы, способные работать в автоматическом режиме, принадлежат сфере социального, не вызывает никаких сомнений. Вопрос в другом — должны ли мы рассматривать такие автоматы в качестве самостоятельных носителей активности, подобных человеку, или же в качестве объектов его деятельности, включенных в нее, принадлежащих ей, но функционирующих по принципиально иному типу?

Нет никаких сомнений в том, что кибернетические устройства, созданные человеком, работают по информационным программам, так как направляются системой значимых импульсов, позволяющих системе достигать предзаданных целей, приводить себя в соответствие с условиями среды, управлять своими реакциями, обеспечивая нормальное предписанное ей функционирование. Подобная способность позволяет искусственным автоматическим устройствам дублировать, подменять собой объекты живые и социальные, как это происходит с искусственным механическим сердцем, успешно заменяющим естественную сердечную мышцу, или роботом, способным выполнять определенные функции человека лучше самого человека (что и позволяет последнему создавать роботизированные системы производства, передавать исполнительные функции автоматам, оставляя за собой лишь функции программирования, общего контроля и наладки).

Но означает ли сказанное, что мы должны считать технические устройства полноценными носителями активности как особого типа самодвижения, альтернативного физическим взаимодействиям? Едва ли это так. Мы полагаем, что способность к информационному поведению становится реальной активностью лишь там и тогда, когда цели поведения имманентны действующей системе, принадлежат ей самой, а не монтируются в нее извне, как это происходит с техническими системами, «самопрограммирование» которых всегда имеет своим источником человека, разработанные им информационные программы. Очевидно, что ни станок с ЧПУ, ни сложнейшая компьютерная программа не имеют собственных целей существования, не имеют собственных потребностей, служат всецело целям и потребностям человека и лишь в фантастических романах обретают способность противопоставлять своим создателям собственную волю20.

Итак, существенные сходства между поведением живых систем и социальной деятельностью позволяют нам считать их разновидностями информационно направленной, адаптивной активности самопрограммирующихся и саморегулирующихся систем.

И все же эти сходства не следует трактовать как тождество, лишая деятельность своей собственной субстанциальной самостоятельности Именно так поступают сторонники редукционистских концепций — уже не физикалистского, а «организмического» типа, которые отрицают какое бы то ни было существенное различие между социальными и биологическими процессами. Отсюда характерные попытки (как это делал, к примеру, французский социолог Р. Вормс) уподобить общество организму, понять функции государства, сословий, церкви или денежного обращения, сопоставляя их с функциями головного мозга, мускулатуры, кровообращения и пр.

Одним их наиболее влиятельных течений редукционистского толка в современной социологии выступает так называемая социобиология, представители которой (Э. Уилсон, Р. Александр и др.) действительно выявляют немало любопытных сходств в коллективном поведении людей и животных. Представители этого течения не дают нам забывать о телесной природе человека, многие параметры которой оказывают немалое влияние на формы социального поведения, предопределяя генетическую склонность людей к лидерству, агрессии и т.д.21

Однако это обстоятельство вовсе не означает, что некоторые «функциональные инварианты» в биологическом и социальном поведении можно интерпретировать как сущностное тождество между ними, ставя, к примеру, знак равенства между агрессией животных и социокультурным феноменом агрессии человека. Такой организмический подход, подобно подходу физикалистскому, критикуется большинством современных ученых, настаивающих на субстанциальной специфике деятельности. Это обстоятельство, однако, не мешает им предлагать различные ответы на вопрос об истоках социокультурной уникальности, выделяющей человеческое сообщество из мира живой природы. Рассмотрим кратко основные подходы к решению этой проблемы.

По-видимому, нам не удастся найти ученого, который, рассуждая о субстанциальной, специфике социального бытия, не обратил бы внимания на особое «креативное» отношение к окружающему миру, присущее человеку и человеческому обществу.

В самом деле, с первых шагов своего существования человек оказался весьма капризным и неблагодарным сыном природы, который принимал ее добровольные подношения, но не довольствовался ими, постоянно требуя большего, пытаясь шаг за шагом восполнить «недоданное», улучшить условия своего проживания в мире.

Конечно, тотальное недовольство человека этими условиями жизни — климатом, количеством и качеством пищи, одеждой, мерой личной безопасности, благоустроенностью и красотой ландшафта — закончилось бы ничем, если бы не обратилось в недовольство самим собой, телесными и духовными возможностями, подаренными нам природой. К счастью для себя, человеческий род, в отличие от отдельных своих представителей, изначально не был склонен к нарциссизму, самолюбованию и самовосхвалению. «Самокритичных» людей не устраивало в себе все или почти все: сила рук, быстрота ног, зоркость глаз, вместимость и надежность индивидуальной памяти и многое другое. Все эти дефекты следовало преодолеть, создав фактически искусственные органы тела — «удлинив» руку и увеличив ее силу с помощью топора, копья и лука, «убыстрив» ноги и укрепив спину благодаря использованию домашних животных и т.д. и т.п.

Результатом универсальной неудовлетворенности, «капризности» человека стала техническая экспансия, приведшая к перестройке естественной и созданию искусственной среды существования — особой социосферы, опосредующей реальную связь людей с нерукотворной природой. Подобно персонажу известного стихотворения, человек сам построил свой «дом», более надежный и уютный, чем убежище, предложенное природой, наполнил его множеством придуманных предметов, которых не нашел «под ногами», и замкнулся в этом доме, ограждая себя от слишком тесных связей с прародительницей.

Конечно, обширный и многообразный мир артефактов, как уже отмечалось выше, не может служить «естественной» границей социального бытия, поскольку человек не брезгует также и созданным природой, вовлекая ее собственные продукты в субстанциальную сферу своего существования. Ниже, анализируя воздействие природы на историю людей, мы увидим неоднородность природной среды, окружающей человека, ее поделенность на «внешнюю» и «внутреннюю» природу.

Первую из них образуют явления, остающиеся (временно или навечно) «неприрученными» человеком, влияющие на него не как внутренний фактор собственной деятельности, а как неконтролируемая внешняя реальность (таковой для человека выступает космическая среда существования, включая сюда важнейшие для людей процессы солнечной активности, а также географической среды — к примеру, мощная тектоническая активность Земли, приводящая к разрушительным землетрясениям).

Вторая, «внутренняя» природа включает в себя комплексы, интегрированные в систему человеческой жизнедеятельности и выступающие как «естественно возникшее богатство» средствами общественной жизни (полезные ископаемые, судоходные реки и т.п.), т.е. часть общества, не созданная людьми искусственно.

Как бы то ни было, наличие созданной или преобразованной людьми среды существования (социосферы, включающей в себя антропосферу и техносферу и призванной, по расчетам оптимистов, превратиться в ноосферу, — об этом ниже) выделяет людей их прочих живых существ, покорно следовавших своему природному предназначению и не пытавшихся изменить условия жизни к лучшему для себя и своего потомства.

Переводя эти достаточно очевидные суждения на сухой категориальный язык науки, мы можем утверждать, что признак адаптивности, присущий социальной деятельности, реализуется в ней в особой, исключительной форме, отличной от адаптивности живых систем.

Как мы помним из биологии, животные приспосабливаются к условиям среды главным образом путем морфологической перестройки собственного организма, механизмом которой являются мутационные изменения, закрепляемые или «выбраковываемые» средой. Человек же в течение нескольких десятков тысяч лет сохраняет свою телесную организацию неизменной, колоссально изменив при этом образ своей жизни, пройдя путь от каменного топора до межпланетных экспедиции. Все это произошло в результате того, что людям присуща способность приспосабливаться к среде существования не пассивной «подстройкой» своего организма к ее требованиям, а активным изменением самой среды, «подгонкой» ее под свои собственные нужды.

Но означает ли это, что человеческая деятельность вовсе не имеет приспособительного характера и должна рассматриваться не как разновидность информационной адаптации, а как ее альтернатива, принципиально иной тип движений?

Безусловно, такое утверждение было бы слишком сильным. Не будем забывать, что человек, «заброшенный» в мир, который возник задолго до него, может менять лишь «форму» природной реальности, феноменологический пласт ее бытия, но никак не влияет на ее сущностные связи, сколь бы значимы они не были для существования людей.

В самом деле, техническое могущество человека позволяет ему «аранжировать» близлежащую природу — превращать лесные тропы в асфальтовые автобаны, поворачивать русла рек и создавать (зачастую во вред себе) искусственные моря. Но оно не дает ему возможности изменить ни одного из законов, по которым живет природа, как бы ни «мешали» нам в повседневной жизни силы тяготения, трения, или законы термодинамики. Мы можем срубить дерево, прервать естественный ход его жизни, мы можем воздействовать на генетический код, заложенный в его клетках, но мы не можем изменить ни законы метаболизма, ни законы генетики, благодаря которым осуществляется эта жизнь. Очевидно, что приспособление к таким реалиям бытия, безальтернативно заданным средой, есть всеобщее и необходимое условие общественной жизни, позволяющее нам распространять на нее родовые свойства адаптации.

Ясно, однако, что приспособление приспособлению рознь. Принимая диктат природы как непреложную данность, человек в то же время научился обманывать ее, сопротивляться ее запретам, используя «внутренние слабости» своего противника, а именно альтернативность, разнонаправленность природных сил, сталкивающихся и противодействующих друг другу. Спасаясь от принуждения со стороны одних сил, человек стал вступать «в сговор» с другими, противопоставляя могущественным законам природы другие, столь же могущественные ее законы и направляя их столкновение к собственной выгоде. Так, силам тяготения, которые грубо препятствовали извечной мечте человека летать по воздуху, подобно птицам, была противопоставлена не собственная мускульная сила, помноженная на упрямство, а «завербованные» на службу законы аэродинамики и т.п.

Направляя силы природы к достижению собственных целей по принципу «разделяй и властвуй», человек противопоставил ей ту самую «хитрость разума», о которой писал Гегель (имевший, впрочем, в виду разум трансцендентальный, играющий людьми так же, как они играют силами природы, позволяющий им истощать друг друга в столкновениях, ведущих к предустановленному отнюдь не ими результату)22.

В результате этих «хитростей» природа, не «уступая» человеческой воле ни одного из законов своего существования, все же подчиняется людям, начинает служить общественным целям. Ветер «под присмотром» человека не только «гоняет стаи туч», но и вращает крылья поставленных на его пути мельниц; распаханная земля рожает уже не случайные растения, а специально подобранные злаки; огонь из страшной разрушительной силы превращается в мирный домашний очаг, обогревающий, кормящий и защищающий людей.

Начиная с использования уже «готовых» сил природы, человек постепенно переходит к моделированию процессов, которые в «нерукотворной природе» сами по себе, как правило, не происходят, т.е. начинает делать то, чего не умеет делать природа, не направляемая людьми (выплавлять сталь, обжигать глину и т.д. и т.п.).

Итак, подавляющее большинство философов не будет спорить с тем, что в отличие от активности животных человеческая деятельность представляет собой не просто адаптивный, а «адаптивно-адаптирующий» процесс, т.е. приспособление к природной среде путем ее масштабной предметной переработки, ведущей к созданию искусственной среды существования человека или артефактной «второй природы».

Во избежание возможных недоразумений подчеркнем, что речь идет о родовом свойстве деятельности, характеризующем любую из ее историко-культурных форм. Эта оговорка необходима в связи с тем, что оппозиция «активного» и «пассивного» отношения к среде существования (природной и социальной) широко используется в философии истории как основание для типологии «внутренних» форм социокультурной организации.

В частности, на этом принципе, как мы увидим ниже, основана интереснейшая типологическая схема Питирима Сорокина, различающего так называемые идеациональную и сенсатную социокультурные системы, лежащие в основе «суперфаз» человеческой истории. При этом господство сенсатности (ярким примером которого является Новая и Новейшая история Европы) связано с доминированием активного отношения к среде существования, стремлением человека «господствовать» над природой и собственным социальным бытием, преобразуя их в соответствии с меркантильными и иными сугубо прагматическими соображениями. Напротив, идеациональная суперсистема (примером которой может служить европейское средневековье) не интересуется «завоеваниями природы» и прочими «внешними» формами бытия, ставя своей целью служение Божественному Абсолюту. При этом сам идеационализм может иметь как пассивную форму (для которой единственным объектом совершенствования являются имманентные состояния человеческой души), так и активную форму (носители которой предпринимают практические усилия для установления «богоугодных порядков» на земле — в том числе в форме крестовых походов и иных религиозных войн).

Оставляя пока в стороне эти внутрисоциальные различия, подчеркнем, что человеческая деятельность и в самых пассивных своих фермах изначально обладает свойством креативности. В самом деле, даже тогда, когда человек в целом вел хозяйство присваивающего, а не производящего типа, это не освобождало его от необходимости «лепить» из материала природы, постоянно изменять его с помощью самых различных приспособлений — от каменного топора до кухонной утвари, позволяющей измельчать или перетирать пищу, добытую собирательством.

Подобный адаптивно-адаптирующий характер социальной деятельности означает, что она изначально выступает как труд, т.е. способность преобразовывать среду существования, создавая средства жизни, отсутствующие или недостающие в ней.

Заметим вновь, что речь идет о труде в широком смысле слова, в котором он выступает как свойство всякой человеческой деятельности, а не вид ее. В этом смысле и игра детей, строящих снежный городок, и преступление бандита, взламывающего сейф, обладают всеобщими признаками «труда», отличающими действия человека от действий животного, — хотя ни игра, ни воровство не являются трудом в узком смысле этого слова, который нам предстоит рассмотреть ниже.

И все же описательные характеристики человеческой деятельности, приведенные выше, еще не дают нам главного — понимания ее специфики. В самом деле, пусть все согласны с тем, что человека выделяет способность «подстраивать» среду существования под собственные потребности (заметим, что единодушная констатация этого факта отнюдь не тождественна его единодушной оценке, — если учесть, что опьянение своим могуществом, горделивый отказ от милостей природы, превращенной из «храма в мастерскую», поставили человечество на грань необратимой экологической катастрофы).

Но возникает вопрос: а что лежит в основе трудовой деятельности человека, что делает ее фактически возможной? Какие свойства деятельности, отсутствующие в живой природе, делают возможным тот специфический адаптивный эффект, которого достигла человеческая цивилизация?

Вопрос этот тем более актуален, что определенные аналоги трудового приспособления существуют и в живой природе. Пчелиные ульи, муравейники, плотины бобров свидетельствуют о способности некоторых животных активно воздействовать на среду обитания, создавая себе «искусственные» средства жизни, отсутствующие в природе в готовом виде. Естественно, встает вопрос: что отличает трудовую деятельность человека от прототрудовой активности животных? Чем объясняется несопоставимость их масштабов, становящаяся очевидной, если сравнить запруду бобров с плотиной гигантской гидроэлектростанции?

Переходя к анализу таких содержательных проблем, ученые теряют былое согласие и вступают в острую полемику друг с другом, предлагая различные объяснения сущностной специфики деятельности, создающей мир социокультурных реалий.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/
NURBIZ.KZ - каталог компаний и предприятий Казахстана и Алматы

MAYA Boutique KZ

Скидка 100%

При покупке на сумму 20 000 тг в подарок футболка!

Совсем скоро онлайн репетиторство вытеснит традиционное обучение...

Несколько шагов создания позитивного имиджа учителя